ЛЕЕЕЕТС ГОУУУУ!

Скучный был день. С утра до вечера - все одно и то же. Подписать ряд важных документов, помиловать трех ведьм, сжечь пятерых, троим торжественно волосы остричь принародно... Феликса это переставало развлекать так, как развлекало в самом начале становления католичества. Да, было в этой религии масса веселый вещей, но скуки и рутины было больше. Вот таким делом являлась молитва перед ужином, когда за широким столом собралась масса голодных людей, включая главу соединенного унией польско-литовского государства.... а тут стоит этот хрен в сутане и читает длиннющую проповедь под жалобный аккомпанемент пустых желудков.
Феликс в Бога верил, но считал, что высшему существу вряд ли может быть интересно то, помолился ли он, Лукашевич, перед едой или нет. В конце-то концов, неужели у Бога нет куда более интересных вещей, за которыми можно смотреть, нежели наблюдения за скучной замковой трапезой.
Тут же все по одному сценарию движется! В последние месяцы все однотипно: сейчас шут скажет гадость, потом его отлупит стражник, потом внесут жаренного кабанчика, потом слуги разольют всем брагу, все  напьются, Войцех ударит Томаша, Томаш возьмет стул... А наутро Томаша поймает плотник из гильдии вольных мебельщиков и хорошенько накостыляет оглоблей за порчу инвентаря.
Польша считал, что они слишком много пьют с тех пор, как вернулись из последнего похода и притащили с собой такой лакомый кусочек...
Феликс аж бигосом подавился от внезапной мысли о том, что он может скрасить себе вечер.
У меня же теперь есть, с кем развлекаться! Этот-то точно не откажет мне в паре спетых песен и танце!
- Я типа это...
Феликс кивнул Владиславу.
- ... заболел ваще, пойду полежу... тотально плохо...
И, ухватив кувшин с горячительным, Польша, прихрамывая, покинул шумную трапезную и отправился в поход по коридорам. В отличие от натопленной залы, в остальных помещениях замка было холодно и довольно темно, несмотря на чадящие смоляные факелы, развешанные на стенах. Кому-то эта атмосфера покажется страшной: свет огня, пляшущий на слюдяных окошках бойниц, неровные тени, скользящие по стенам и потолку, похожие на каких-то мифических монстров. Но Феликс привык. Единственное, что действительно пугало - это то, что он забыл свою тепленькую горностаевую мантию. Поэтому приходилось периодически прихлебывать из захваченного в трапезной кувшина.
Так, уже довольно пьяным, он добрался до того крыла замка, где обитали вассалы. И тот, кто ему был нужен.
- Гиииил.... - громко позвал Феликс, - Гил выходи, типа... у меня... ик... есть... типа идея...

Отредактировано Feliks Lukasiewicz (2010-05-25 20:46:08)

А что вот он хотел, когда пришел сюда? Чтобы Гил упал на колени и катался по полу в ногах, с покорностью глядя на хозяина? В эпизодах тут должны были быть еще радостные помахивания хвостом, скулеж и прочие, не совсем человеческие атрибуты... жаль, что собакой прусс был совсем в другом. Лучше б был с хвостом и лаял.
Феликс зла ему не желал. По крайней мере в этот вечер, потому как был немного пьян. Это самое пьянство и уберегало его от холода и делало чуть добрее по отношению к тем, кто ниже по социальной ступеньке. Он даже успел улыбнуться, прежде, чем Гил в очередной раз доказал, что ну никак нельзя быть ваще добрым!
Первой мыслью Феликса было... впрочем, не было у него мыслей, он был слишком пьян и заторможен, чтобы успеть позаботиться о себе и своей шевелюре и куда-то отпрыгнуть или уклониться. Этот удар он принял на себя полностью, не успев ничего возразить и предпринять. Панская рожа отразила некое недовольство ситуацией: сдвинулись брови, губки поджались. Может, это конечно не то, что он хотел изначально, но выглядело тоже неплохо. Увы, сам Феликс, без меча, доспех, коня и крыльев представлял собой просто жалкого подростка в расшитой льняной рубахе, синих штанах-шароварах... ну никак не грозного правителя, хозяина и прочее-прочее. Просто избалованный наглый подросток.
У которого еще и забрали выпивку! Без "топлива" Лукашевич рисковал вообще не дойти обратно до своих покоев. Гил, впрочем, в тот момент, когда присвоил себе алкоголь, тоже начал рисковать.
Вы никогда не пытались отнять бутылку у пьяного? И не пытайтесь никогда, потому что на любое ваще действие у него найдется противодействие. Раз Гил забрал кувшин из правой руки, то Феликс, рассудив логично, решил отдать ему и то, что держал в левой.
Ну сейчас-то тебе точно будет жарко!
И, бросив в проем закрывающейся двери факел, Феликс честно предупредил:
- Гил, у тя комната горит!
Знатоки говорят, что замок выгорает за полчаса. Абсолютно весь, кроме каменного скелета. Кто видел пожар в замке, тот нередко становился седым раньше срока. Страшное это действо, особенно если учесть, что нет ни запасных выходов, ни огнетушителей и зачастую - даже воды.  Но Феликс не боялся. Он был пьян.

Отредактировано Feliks Lukasiewicz (2010-05-26 16:07:30)

Рожа Лукашевича стала еще обиднее и расстроенее, чем была ранее.  Теперь его мордашка точно отражала всю скорбь еврейского народа, представителем которого, он, кстати и являлся. Просто молчал, ибо зачем подтверждать очевидное.
- Ты, - тихо сказал Феликс, стирая с лица стекшие с его прекрасной прически чернила, - типа тотально меня уже вывел из себя. Теперь тебе придется танцевать для меня типа голым с ведром на голове, чтобы развеселить меня!
Лукашевич не шутил, как ни странно. Он давно мечтал унизить Гила по-настоящему, а что может быть более унизительным, чем такая жалкая пародия на некогда великий Тевтонский орден, который достаточно страху нагнал в свое время на Европу и не только. Да, пожалуй это была его лучшая мысль за последние десять минут.
Вдобавок он еще вспомнил, что неплохо бы сейчас помыться, а это - отдельная песня. Не радостная для холопов, ведь именно они раздевают, купают, вытирают и одевают в ночные рубахи. Сам Феликс, разумеется, тоже далеко не безрукий и в последнее время предпочитает обслуживать себя сам... но если есть Гил, почему бы его не запрячь?
Как правило, во время ужина обслуга замка греет воду и к концу трапезы, когда Феликс возвращается в свои покои, его уже ждет большая бадья теплой воды и Агнешка, готовая потереть своему пану спинку. Но сегодня, пожалуй, стоит дать старушке выходной.
- И еще мне типа надо помыться. Пойдем, аха.
Феликс схватил Гила за руку и потащил в вероятную сторону своей комнаты. Идти было недолго, просто немного темно. Но в той стороне замка, что предназначалась для шляхты, все было иначе: просторные коридоры, высокие двери, самая последняя из которых - именно Феликсова комната. На ней это и значилось неровными каракулями "Nie właź - zamorduję"
Пан  вошел первым и с радостью заметил, что все уже готово: в камине с громким треском горели березовые поленья, наполняя комнату теплом и светом, кровать была расстелена, на краю ее - сложенная шерстяная ткань, использовавшаяся в качестве полотенца, а слева от камина стояла та самая бочка с теплой водой, от которой еще исходил пар. Слева же от камина стояло ведро холодной воды, которая за ночь должна была нагреться, чтобы с утра можно было умыться.
Усевшись на кровать, Феликс протянул ноги.
- Слышь, чо встал? Сними мне сапоги! Типа раздень меня, аха? 

Отредактировано Feliks Lukasiewicz (2010-05-27 00:18:20)

Этого и следовало ожидать. Этого самого неподчинения, непокорности и нежелания признавать, что это он, пан Лукашевич, здесь главный и все ему должны ноги целовать. А когда не целуют - это весьма обидно. В более трезвом состоянии Феликс бы давно крикнул стражу, которые бы обеспечили Гилу достаточно ударов по почкам железными сапогами, а потом и замечательные теплые покои каземата в южном углу замка. Но тот факт, что в пьяном состоянии Феликс делался немного добрее, уже дважды спас Гилберта... и его почки.
Не дождавшись помощи, на которую он так расчитывал, пан Лукашевич принялся сам стягивать сапоги. Опираясь носком одного на пятку другого, он начал медленно вытягивать ногу из обуви. Что удивительно - это оказалось проще, чем думалось поляку.
- Знаешь... типа... что... - стиснув зубы, пробормотал он, поглощенный "съемом" сапога, - если ты типа будешь.. уф... меня слушаться, то я дам тебе...
В сапоге что-то скрипнуло и он, наконец-то, снялся. А точнее - просто сорвался с ноги, и, описав в воздухе дугу, приземлился куда-то рядом с ведром.
- ...помыться типа и остаться здесь на ночь. А если ты типа продолжишь не уважать мой тотальный авторитет, то сейчас я позову стражу и ты будешь спать в подвале в кандалах. Усек, аха?
В подвал и кандалы Феликс отправлял, когда боялся произнести вслух слово "казнить", но, по сути, это было одно и то же. На улице зима, полы подвала - сплошной лед. Добавить к этому огромных голодных крыс - и, вуаля, утром стража находит только обглоданные куски промороженного мяса.
- И ваще... - Феликс приступил к сниманию второго сапога по той же схеме, - ты тотально забываешь, что для тебя я - ПАН Лукашевич и без вариантов. Ферштейнешь?
Второй сапог отправился к первому. Потом туда же полетели носочки, рубаха, нижняя рубаха и штаны. Он остался  в одних нижних штанах, которые больше напоминали современные шорты свободного покроя. Хорошо, что в комнате было уже достаточно натоплено, чтобы не замерзнуть. Плюс ко всему - алкоголь, разнесенный по крови, дарил ощущение приятного жара по всему телу.
Феликс встал с кровати и уже на ходу снял с себя последний предмет одежды. Гила он не стеснялся, на то были вполне объективные причины. Вассал, слуга или иное быдло не представлялось в разуме шляхтича, как человек, с мыслями, переживаниями и прочим... По ассоциациям для них это было что-то вроде говорящей функциональной мебели. Разве мебель можно стесняться?
А если уж говорить о мебели еще серьезнее, то Гилберт - злобная говорящая табуретка с гвоздями. Под ногами путается, гвоздями зад колет... а выкинуть жалко, вдруг еще сгодится?
- И я типа ваще моюсь первым, аха!
С этими словами Феликс, пытаясь доказать, что шляхта - вполне себе самостоятельна и обойдется без всяких, взял ведро холодной воды, которой собирался разбавить воду в "ванне". Он мылся обычно в приятной и чуть теплой, горячее было совсем не для его нежной кожи.
Впрочем, по дороге он передумал и решил исполнить просьбу своего подданного, окатив того ледяной колодезной водой. Ну.. прусс же хотел помыться!

Первой мыслью Феликса было крикнуть охрану. Второй - нассать в бочку. Третья же включала в себя и то и другое. Но если ссать в воду, в которой потом ему и придется мыться, то это как пилить ветку, на которой сидишь - не слишком хорошее занятие.
Прусс поступил воистину по-рыцарски, руководствуясь, вероятно, правилом "кто первый встал - того и латы". Можно было, конечно, чуть-чуть поднажать ему на голову и не выпускать до тех пор, пока не перестанет барахтаться. А потом что? С трупом купаться? Этот вариант, пожалуй еще хуже, чем нассать.
- Ты охренел.
А католичество призывало ближнего любить. И камасутра рассказывала, как именно. Но Феликс читал только библию, к счастью для Гила. Поэтому, руководствуясь той самой любовью к ближнему, пан сам дошел до шкафа в углу, достал оттуда каких-то шкурок, пару бутылок из темного стекла и небольшой глиняный сосуд с этикеткой "Ung. cup.". Всю эту тару он бережно поставил рядом с бадьей, в зону досягаемости вытянутой руки и залез в воду. По закону Архимеда, тот объем воды, который был эквивалентен объему помещенного в воду Польши, вылился на пол.
- И типа подвинься, аха! Раскидал свои мослы вассальские! Охренел тотально ваще!
Феликсу только голову надо было от чернил отмыть, сам-то он вполне чистый, ибо за сутки так никуда из замка и не выходил. Устраиваясь в "ванной", он постарался причинить как можно больше дискомфорта Гилу - особенно тыкая его своей пяткой в живот. Можно было и пониже, но есть же мужской кодекс чести!
Устроившись, наконец, Феликс взял первый приготовленный бутылёк, содержавший самый банальный отвар крапивы и лопуха, полезный для волос.
- Это типа ты виноват все, аха...
Он вылил себе на голову половину емкости, чуть потер и сполоснул. Эффект от этих мероприятий был вполне закономерным - вода резко посинела, зато волосы обрели свой первозданный блондинистый цвет. На этом водные процедуры вполне можно было заканчивать, пока краска из железного купороса не въелась в кожу.
- Там типа висит полотенце... принеси мне! И вытри меня! А потом...
Феликс с тоской посмотрел на бутылку и на то, что было подписано. В одной из них - обычное масло, во второй - смешанная каким-то алхимиком "любовная мазь".  Но она не действовала, ибо когда Феликс намазал этой вонючей жидкостью старого злобного Матеуша, тот не стал меньше ворчать, а просто нашел предлог сбежать домой к жене. С тех пор, в дежурство старика, мазь из баночки старательно пропадала. Впрочем, он так и не полюбил Лукашевича, зато по каким-то причинам к Польше стала являться жена старика и непонятно за что благодарить, приговаривая "ай да крем!".  Алхимика казнили, кстати.
Ну, может, на Гила подействует и он начнет меня типа уважать, а?
Феликс хитро улыбнулся и продолжил:
- ...потом я типа дам тебе попользоваться панской косметикой. Это типа я ваще решил, что ты типа как в гостях, аха... Типа перед твоей казнью, которая завтра с утра типа тебя надо немного развеселить и обрадовать ваще..

Отредактировано Feliks Lukasiewicz (2010-05-29 23:41:14)

Вот, наконец, раздражающий элемент, в последний раз причинив дискомфорт, вылез из бочки. Феликс расслабился, понежиться и решил подумать о своем, устремив взгляд куда-то в сторону.
Все такое знакомое и привычное: комната, камин, стены, окна. Все такое роскошное, такой красивой кровати нет даже у короля. Картины на стенах, пламя в камине, темнота за окном - прекрасные вещи, на которые можно смотреть бесконечно. Почему же тогда взгляд зеленых глаз снова и снова фокусируется на том, что еще недавно казалось просто мебелью?
...повернись еще чуть в профиль... этот свет так офигенно подчеркивает твои...
Да потому что более красивой, свободной и самобытной мебели у Феликса никогда не было. Все вокруг него танцевали на задних лапках и улыбались так приторно и сладенько, что Лукашевича начинало воротить. Они и не могли иначе, они же все "патриоты", им приказали любить - они исполняют приказ. Они не понимают, что Феликс давно уже увидел за масками улыбок их ненависть и комплексы. Давно разглядел их истинные мысли за фальшью добрых слов.
...почему я должен завидовать? Разве можно завидовать прекрасному? Можно только наслаждаться его совершенством...
Они все ненавидели его, считали глупым, избалованным... Прусс тоже ненавидел, но он хотя бы не был лицемерным, не пытался маскировать свое истинное отношение сладенькой улыбочкой и этим противным "чего еще угодно пану Лукашевичу?".
Пану Лукашевичу угодно, чтобы все заткнулись. Или, наконец, сказали бы ему хоть слово правды.
Поэтому он все чаще и чаще ловил себя на мысли, что ему нравится Гилберт. Он честный, хотя иногда это немного раздражает, а иногда и вовсе его хочется убить. Но именно эта гордость и непокорность выделяет его из стада тупых овец - вассалов. Он здесь – волк, несвободный лишь формально, а по факту – волен делать все, что ему вздумается. Например, задрать все стадо, вместе с пастухом и собакой.
Феликс облизнулся, не сводя взгляда со своего врага. Красивый, сильный…. Голый. И то ли свет как-то удачно падал, делая изгибы прусского тела  еще более соблазнительными, или поляк окончательно разомлел в горячей воде, но Феликс не удержался.
- Jesteś świetny… - совсем тихонько сказал он, скорее даже самому себе, нежели Гилу.
Но больше всего пану Лукашевичу хотелось, чтобы его любили. Но выходило так, что все его только терпят: Литва, король, придворная свита. Хотя, это мечта была, пожалуй, самой несбыточной. Даже полет на Луну при определенном наличие техсредств и магии вполне осуществим.  Просто для того, чтобы получить любовь, надо ее отдать. Как если швырнуть в стену мячик – он отскочит и вернется в руки бросавшего. Главное – сделать это правильно.
- Вставай, пшек,
Феликс только улыбнулся и, подтянувшись за края бочки, встал. Глянул быстро на развернутое полотенце, перешагнул через бортик бочки и упал в расставленные полотенечные объятия, потому что ноги его уже не держали.
- Феликс, можно типа просто Феликс… - донес он до Гилберта мысль о том, как правильно стоит обращаться к его панской персоне.

Отредактировано Feliks Lukasiewicz (2010-06-01 11:41:16)

Когда ноги оторвались от пола, Феликс понял, что он теряет связь с реальным миром. Будто все пространство вдруг сжимается до размеров этой комнаты и ничего другого больше не существует за ее пределами. Будто не будет никакого завтра и, возможно даже, не будет следующего часа. Потому что того, что происходит сейчас – в принципе не может быть.
Такие нежные руки… не может такого просто быть – чтобы кто-то так прикасался ко мне. Нет, вы всегда чуть грубее, чуть отрешеннее. И никто из вас никогда не смотрит мне в глаза… Нет, нет…
Феликс даже прикусил губу, чтобы еще раз убедится в том, что еще может чувствовать… нет, ему не было больно. Скорее всего, от алкогольного опьянения, притупившего болевые ощущения, но ему казалось, что это оттого, что он спит. Он нажал зубами на нижнюю губу еще сильнее и почувствовал во рту противненький солоноватый вкус крови. Но боли все так же не было.
Мое тело сходит с ума?
Феликс так и не понял, в какой момент оно перестало ему повиноваться, в какой момент сознание вдруг отделилось и перестало контролировать все остальное. С каждой минутой тело требовало еще больше прикосновений и уже не полотенцем, а руками. На всякий случай он поджал свои худые ножки, согнув их в коленях. Чтобы Гил, не дай Б-г, не догадался о том, чего действительно хочется пану.
Мучительно думать над тем, чтобы согласиться со своим телом, которое хотело сейчас совершенно определенных действий от Гилберта.
Так нельзя… так нельзя… он же просто… один из многих. Ему этого не нужно, как бы я не надрывался, приказывая ему. Все равно он будет, так же, как и все остальные, просто смотреть пустыми глазами в потолок и спрашивать себя мысленно о том, когда же все это закончится. Они все так делали…
Только Феликсу было все равно, кто и как куда там смотрел и о чем думал. Он просто стремился получить свое удовольствие за счет других женщин. И он ведь получал его. Оргазм и ничего больше. Его больше ничего не волновало. Так зачем же удивляться тому, что тебя никто не любит, если сам ты их только трахаешь?
Из страшных мыслей о собственной несостоятельности, как высокоорганизованного организма, его вывел голос Гила, спрашивавший о том, чего еще желает панская тушка.
- Chce ciebie, - выдохнул Феликс и тут же, еще раз облизнув губу, добавил – танцуй для меня посреди комнаты типа с воооон тем ведром на голове, потому что мне чо-та стало тотально грустно!

Отредактировано Feliks Lukasiewicz (2010-06-02 14:16:02)

Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему продажные девки никогда не позволяют своим временным любовникам целовать себя? Вовсе не потому, что через поцелуй они вытягивают души. Нет, вытягиванием душ вообще другие существа занимаются, склизкие такие, противные и вообще из Англии.
А все потому, что поцелуй - это намного интимнее всего остального. Считается, что именно так объединяются души, считается, что именно этот нехитрый обмен слюной и есть высшее проявление любви. Трахнуть можно каждого, а поцеловать - нет. Так, по крайней мере, думал Феликс, который и следовал вышеуказанному завету и никогда не целовал своих случайных "соседок по постели". А что, если ему вдруг нужен сосед? Что если опьянение, одиночество и возбуждение достигло именно той точки, после которой и начинают совершаться те самые действия, о которых потом стыдно рассказать, но так приятно вспомнить?
Феликсу хотелось целоваться и приказ надеть на голову ведро был осознанной попыткой противостоять своему собственному желанию, ведь человека с ведром на голове крайне затруднительно целовать. Но это же Гилберт, он не выполняет приказов. Будь Феликс трезвее – давно бы взбесился, начал топать ножками, кричать…
А тут – просто надул губки, облизнулся и, схватив Гила за запястье, резко дернул на себя. Законы физики, к счастью, на пруссов действовали – и тот, который притяжения, и тот который о примененной к телу направленной силе. Впрочем, эти самые закону Лукашевичу были неизвестны, в силу того, что шляхтич – не физик.
Несмотря на легкую «синеву» реакции пана были почти как у мангуста –  быстро, точно, ловко. Только оказавшись в ходе всех своих резких и стремительных действий сверху, он позволил себе как-то оправдать себя словами.
- Ты типа будешь ваще меня слушаться, иначе…
Что?
Поляк облизнулся, отметив, что кровотечение так и не прекратилось. А шаловливая ручонка, ослабив захват, уже осторожненько, кончиками пальцев, прошлась по прусским ребрам.
- …иначе… типа…
Выдох. Вдох. Выдох.
- …Варшава станет твоей столицей.
И сделал то, что хотел. Поцеловал с такой страстью, будто всю жизнь только этого и хотел. Так человек, проведший много часов в сухой пустыне, жадно припадает к любезно протянутой чашке с холодной водой. Именно так - жадно, страстно, стремясь немедленно опустошить, поглотить, утолить свою мучительную жажду.
Омойбох, как я хочу тебя, придурок.

Вся жизнь будто проскользнула между пальцем. Все, что было до этого – глупость, банальщина и детские капризы. Все вдруг стало так серьезно, по-взрослому.
Нет, это было не просто желание, не просто «встал, значит – надо». Намного больше, сильнее и больнее, чем раньше. В этот самый момент Феликсу вдруг показалось, что он больше не нуждается в дыхании, что воздух не так важен для его организма. Он решил, что смысла дышать и вовсе нет, потому что зачем продлевать жизнь в этом теле, если оно никому не нужно. Он рассчитывал, что Гил не оттолкнет его, не спросит какую-то глупость, а просто, так же внезапно поддастся порыву.
Может, прусс просто разумнее?
Руки предательски трясутся из-за невозможности повторить свои недавние действия. Еще секунду назад он был так близко, а теперь между ними словно пролегла огромная пропасть.
Нет, никто и никогда не ответит ему взаимностью, даже если это и не любовь. Может, все-таки… Ведь алкоголь существует именно для освобождения наших потаенных мыслей. Именно он придает нам уверенность и смелость совершить те поступки, о совершении которых в трезвом состоянии мы только мечтаем.
Ведь был шанс. Единственная возможность хоть немножечко, чуть-чуть, стать ближе. И Феликс ее упустил. Он, конечно, еще может приказать, заставить Гила делать то, что ему не хочется. Но что измениться? Это будет не тем, чем хотелось бы. Это будет так же скучно, со взглядами в потолок и «когда же ты кончишь?».
Поэтому-то и тряслись его несчастные руки, поэтому и хотелось сжаться в комочек и просто мысленно заставить себя перестать вдруг существовать. Он проиграл.
Что будут стоить все эти замки, одежда, уважение союзников и страх врагов, если им противопоставить возможность быть любимым? Ничто. За эту самую возможность Феликс был готов отдать все, но нет и не будет того, что бы взял.
А, может, он просто выбрал не того? Может, если бы он пошел к кому-то другому, тот или та с радостью бы отдались ему. Но было бы это честным?
Поэтому и был выбран именно Гилберт, которому Феликс даже боялся в глаза смотреть. Боялся увидеть там то самое презрение, с которым он обычно смотрел на него. Поэтому, уже на подсознательном уровне поляк пытался себя оградить от еще большего позора. Поэтому он и закрыл лицо руками, чтобы не дать Гилу посмеяться над его слезами.
И надо было скомандовать «уходи», но получилось что-то бессвязное и непонятное.
Это он и был – проигрыш. Настоящий, по-взрослому горький. Разбивавший вдребезги иллюзию того, что весь мир подчиняется желанию Польши. Именно это и было тем, что оплакивал поляк. Именно это осознание истины, а не то, что кто-то ему там отказал.
Так плачет ребенок, не знавший отказа ни в чем, когда слышит в ответ слово «нет» и вся его система ценностей, построенная на желаниях его самого, вдруг рушиться, как карточный домик. Это так же страшно, как узнать вдруг, что Деда Мороза не существует и что нашли тебя вовсе не в капусте. А потом, спустя какие-то несколько секунд, появляется озлобленность.
Все врали! Все мне врали! Убеждали меня в том, что я такой особенный, расчудесный и прекрасный…
Страшно быть разочарованным в других. Еще страшнее – в себе самом. И вот, когда эта злоба достигает критической отметки, она начинает выплескиваться на окружающих. А кто окружал Феликса в данный момент? Правильно, Пруссия. Вот он и получил с размаху пощечину. За что? А за красивые глаза..

Отредактировано Feliks Lukasiewicz (2010-06-03 22:16:09)

Феликс такого поворота не ожи... Нет, именно так он и хотел, чтобы все было. Именно этой нежности ему не хватало, именно этого тепла он был лишен. Здесь, в комнате, светло и натопленно, а он прижимается к Гилу так, будто один сидит голой задницей в сугробе посреди заснеженной степи. И дует ветер, и снежинки сотнями маленьких иголочек колят каждый сантиметр кожи.
- Jestes swietny... - звучало как откровение, как последняя воля всходящего на эшафот, как молитва в опустевшем храме. Тот самый вид молитв, который не подразумевает никаких просьб, никаких "Боже, дай мне то, третье, пятое, десятое". Но тот, который просто восхваляет, с искренним простодушием и честностью в каждом звуке этой самой молитвы.
- ....przepiekny....
А что еще было надо, если не это? Чего он еще хотел, помимо возможности просто к кому-то прижаться? Чего еще ему не хватало так остро, что он не знал, куда себя деть?
Наверное, есть в жизни вещи, которые сильнее, чем желание обладать чем-либо или кем либо. Есть желание отпускать, дарить другим свободу вопреки тому, что это идет вразрез с твоими собственными интересами. Это и называется любовью  - возможность жертвовать собой ради того... кто никогда не оценит, не поймет и только расхохочется в лицо, глядя на эти неумелые и глупые попытки казаться мудрее, чем ты есть на самом деле.
Феликс Гилберта давно знал. И всегда хотел им обладать. Не обязательно на сексуальном уровне, нет. Просто иметь - как вещь, как игрушку, как мебель. И вот, кажется, уже все сделано для того, чтобы полностью подчинить себе его, но... Слишком свободен вдруг оказался тот, кого запирали. Слишком горд тот, кого унижали.
И вот он тут - бери и играй, наслаждайся, радуйся. Феликс со многими так играл, а здесь - не получается.
- Типа...
Когда вдруг обнаруживаешь, что у того, что ты воспринимаешь, как мебель, как что-то неживое и предназначенное только для твоего развлечения, есть душа - это страшно. Это заставляет задуматься над тем, "а что бы я хотел на его месте? О чем бы я думал".
Феликс задал себе этот вопрос.
...чтобы я хотел услышать, окажись я на его месте?
- ....ты можешь быть свободен. Ваще. Тотально.

Минуты душевного неравновесия и эмоциональной нестабильности закончились так же внезапно, как и начались.
- Ты типа почему ваще не уходишь? Ждешь, когда я передумаю?
Похоже на то, что поляк начал приходить в себя и снова становиться наглым, гадким, невыносимым... И какая разница, собственно, что никто не любит его. Он ведь и сам ни к кому хорошо не относился. Все были гадами, козлами и сволочами, о чем он не забывал систематически сообщать. Соседи - идиоты, соседи идиотов соседей - еще большие идиоты.
Вон Гил чего стоит - ему дали, понимаешь, свободу. А он взял и остался. Идиот! Да любой нормальный прусс, услышав панские слова о свободе давно бы уже с криком "ФРАААААААААЙ" мчался бы по коридору замка, роняя тапки, ведра и доспехи по направлению к выходу. Хотя... наверное, он должен был там промчатся еще тогда, когда Феликсу вздумалось бы его поцеловать.
Почему же не помчался, не закричал? Может, у него ножки болят?
Оглядев ноги Пруссии, Феликс понял, что никак они болеть не могут - не выглядят эти ноги больными и им еще бегать и бегать. Красивые длинные ножки... почти как у Ториса, хотя Литва их погнул в боях с Россией. 
А внизу живота опять что-то потянуло сладко-сладко. Говорят, что там разгорается какой-то пожар... так пишут в романах. На самом же деле это больше похоже на взрыв. Вспышка, и из эпицентра по всем сторонам разбегается ударной волной по артериям горячая кровь, согревая все тело.
Наверное, пора перестать пялится на его ножки...
Феликс закрыл глаза и попытался сконцентрировать сознание на чем-то менее сексуальном. У него это получалось ровно до тех пор, пока Гил не догадался еще раз прикоснуться к нему.
Nie-nie-nie, Gilbert Beilschmidt!!!! - пролетела в голове последняя шальная мысль, прежде чем, в ответ на просьбу облизать губы, Феликс облизал... не свои.

- Przegrales.... - Польша хитро улыбнулся.
Ну, конечно же, Гил проиграл. Продул в чистую, спустил на тормозах. Проиграл самую страшную битву в своей жизни - битву с собственными желаниями. А играл с ним Феликс на "свободу". И, раз уж Пруссия остался, значит, свобода не нужна ему. Он свободен только у себя в мыслях, а за их пределами - по-прежднему остается вассалом. Подчиненным, рабом, исполняющим приказы.
- Rozmyslilem sie i zostajesz tu.
С каждой секундой морда Феликса была все хитрее и хитрее, улыбка - все шире. Пожалуй, с его двоюродным братом у него было только одно сходство. В этой самой дьявольской улыбке злобного славянина, которой щедро одаривается жертва за секунду до ее уничтожения. Феликс сам ненавидел в себе это качество, ведь оно делало его похожим на Ивана, которого он так же ненавидел.
- Ale bede z gory! - это последнее, что ему хотелось бы сообщить Гилберту. Как то знаменитое "иду на вы", что тоже, разумеется, Брагинского влияние.
Польша попытался повторить свой недавний триумф - завалить Гила на кровать и зацеловать его до одурения и асфиксии. Сделав глубокий вдох, поляк вцепился в плечи Гилберта так, что костяшки пальцев побелели, и начал заваливать того на кровать. Дейстовал Феликс уверенно и быстро, он знал, что сильнее. Не был бы он крут - не было бы у него такого замечательного вассала с этими самыми длинными ножками.
Впрочем, что потом делать, когда эти ножки раздвинуться, Феликс и понятия не имел - не было опыта, хотя он вел себя именно так, будто бы каждый вечер занимается подобным по нескольку раз. И целоваться он тоже не особо умел, хотя и любил.
Но сейчас это было не так важно, ведь желание всегда торжествует над опытностью. А желание было такое, что выворачивало все внутренности, выкручивало эпифизы из суставных сумок и до боли напрягались мышцы низа живота. Словно там, внизу, кто-то с силой натянул стальные канаты до самой наивысшей точки их напряжения и стоит только коснуться этого места рукой - и все разорвется, вспыхнет и разлетится на мелкие кусочки.
- ...prosze ciebie...

Все шло отлично. Просто таки замечательно: зацеловал, затрогал. И хотелось сделать что-то еще, вот только Феликс точно не знал - что именно надо делать, оказавшись в одной постели с кем-то такого же пола. Нет, с Литом он, конечно знал, что делать. Отвернуться к стеночке и перетянуть на себя одеяло. И уснуть.
А если спать не хочется. Если хочется до тошноты и головокружения чего-то другого, того самого, о чем вслух нельзя говорить. Того самого, за что, вообще-то, вешают и жгут на кострах.
С женщинами - там все просто. У них есть грудь, у них есть рот и много еще чего. Но Гилберт на женщину был не похож, от слова "совсем". Чтобы убедится в этом, Феликс даже пощупал рукой тот самй предмет непохожести Пруссии на женщину, приуныл от того факта, что у него больше и... впал в некое странное ступорозное состояние.
А теперь что делать!??! И как быть? И кто виноват! И кому в Речипосполитой жить хорошо!? Явно, не вассалам. И что мне с ним делать?
Последний человек при дворе, который знал, что делать с мужчинами в постели во время секса, как раз был неподалеку. Сидел на колу во дворе уже вторые сутки и вряд ли мог уже что-то сказать.
И, если в случае с женщинами, паночки, видя некоторое замешательство Феликса, сами делали все "как надо", то Гил... Ну засмеет же и отправит учить матчасть! Можно было сказать, что все сделалось бы инстинктивно, но у Лукашевича, судя по тому, как он периодически задирает Ивана, не было даже инстинкта самосохранения. Чего уж говорить о размножении.
Но Польша был не Польша, если бы не умел грамотно выходить из самых сложных ситуаций.
- Делай со мной все, что хочешь....
В конце-концов, ничего сверхъестественного Гилберту не хотелось. Вряд ли он сейчас побежит за нагайкой, чтобы отстегать поляка по заднице или что-то подобное. В конце-то концов, они собираются заниматься именно тем делом, которое приятно для обоих.
- ...это приказ...
Пожалуй, один из самых глупых приказов пана Лукашевича на сегодняшний день.

Отредактировано Feliks Lukasiewicz (2010-06-06 17:55:59)

Польша тихонько вскрикнул, когда Гилберт вздумал прикусить его нежную кожу. Останется синяк. Останется в качестве главного свидетельства преступления. Это грех - хотеть чье-то красивое тело, похожее анатомически на твое собственное. Такой же, по сути, как и убийство, ложь, идолопоклонничество. И, как всякий грех, этот так же направлен на получение удовольствия. К чертям все это - если уж и гореть потом на костре, то исключительно с мыслью о том, за что. За эти грязные желания, за эти сладкие вздохи, укусы, поцелуи, касания... и не сожалеть, не раскаяться даже в тот самый момент, когда пламя начнет жадно пожирать твое тело. И гореть, умирать... вспоминая о том, как горел от страсти. И не нужно уже было ни Царствия Божьего, ни райских кущ. Зачем они, если сейчас, в этой жизни, в этот самый момент можно получить такое, что все благи души просто бледнеют перед удовольствием тела. Грех не в том, что что-то с кем-то сделано. Грех - получать удовольствие. Вот почему так активно насаждалось везде католичество - они не могли любить сами и хотели сделать так, чтобы никто больше не мог. Чтобы все заперли себя в клетки догм, заповедей и законов. Только они не знали, что находясь в этой самой клетке, всегда можно обратиться к сокамернику. И вместе с ним, издыхая от страсти, ломать к чертям железные решетки всех моралей.
Гореть за это? А зачем, если и сейчас все тело, словно облитое смолой - стоит только поднести спичку.
- Сожги меня...
Сожги, чтобы потом я, как птица Феникс восстал из пепла... чтобы ты сделал это еще раз. Одного мне будет мало
Феликс выгнул спину, одновременно чуть приподнимая бедра. Скользнул кончиками пальцев по своему собственному телу. От ямочки между ключиц до туда, где были сосредоточены все его желания.
- Сожги меня...