Было больно. Очень больно от того, что она ничего не смогла поделать. Германия, подобно чуме, распространялся по её стране, а Наташа была не в силах остановить эту заразу. И вот теперь Минск, её сердце, был захвачен этими нелюдями. И снова, снова Беларусь проиграла, лишь на краткое мгновение задержав войска фашистской Германии. Для девушки было главным сейчас то, чтобы Ваня смог подготовиться, а для этого надо было выиграть хоть чуток времени в этой смертельной гонке.
Арловская лавировала среди битого кирпича, некогда служившего стенами для домов, периодически прячась, слыша  немецкую речь. Солнце, которое Наташа всегда так любило, был сейчас против неё. Щурясь, облизывая пересохшие и потрескавшиеся губы, она проклинала это солнце и весь этот день. Смерть. Вокруг - смерть. Кровь, трупы, осколки стекла, бетона, кирпичи. И снова кровь, и снова трупы... А всему виной - они. Два брата. Два мерзких гадёныша, которых хотелось раздавить, как мерзких тараканов, сейчас, небось, упивались своим триумфом. Как бы их хотелось убить. Своими собственными руками. Заставить испытать весь тот ужас, что испытала она.
Внешне Наталья как всегда воплощала спокойствие, а в душе... Нет, за свою жизнь она ни капли не боялась. Даже более того, она желала умереть, если это принесёт хоть какую-то пользу Ивану.
Безлюдные улицы Минска. Казалось, что после битвы не осталось ни одного живого, но это лишь видимость. Уже почти полчаса Наташа бесшумно следовала за силуэтом в немецкой форме, следя за его действиями и ожидая подходящего момента для нападения. И девушка даже знала, что это была за оно. Розовато-белая кожа, казалось седые волосы и красные глаза. О да. Это был один из этих ублюдков, что принесли смерть и разрушение.  Глядя на то, как он топчет своими грязными сапогами её землю, садится на её ступени, Наташа всё больше и больше злилась, еле сдерживаясь от того, чтобы не достать пистолет и не пристрелить пруса. Но она не была особенно меткой, и существовала возможность, что с такого расстояния Арловская вполне может промазать. Поэтому надо подобраться к нему как можно ближе, чтобы наверняка не промахнуться.
Но она не могла допустить ошибки. Будь её воля, она бы уже давно попыталась прикончить эту гниду, однако Ваня сказал, что важных шишек надо брать в плен и узнавать у них все планы. А полупросьба-полуприказ России были для Натальи святым. Она шаг за шагом осторожно подбиралась к Гилберту, осторожно обходя все препятствия, а где и ползя по земле. Сердце то замирало от страха, от леденящего ужаса, то вновь принималось неистово сокращаться. Казалось, оно вот-вот разорвётся. Расстояние постепенно сокращалось, а этот всё не замечал её. 'Сволочь. Так уверен в своей победе, что забыл про осторожность, да?' - подумала Наташа и нацелилась прямо в сердце зазевавшегося пруса. Очень удачно зазевавшегося. Ну что же, сейчас Беларусь покажет, что она не проиграла это сражение. Лёгкие, быстрые шаги - и вот их разделяют уже какие-то метры.
-Только попробуй шевельнуться или пикнуть - пристрелю, - холодно произнесла Наталья.

Солнце. Такое яркое и ослепляющее. Как же хорошо, что оно не светит ей в глаза. А так.. Всё преимущество на стороне Арловской, и она будет держаться за этот шанс до последнего вздоха, но не упустит. Пульс постепенно замедлялся, и снова она была идеально спокойной не только снаружи, но сейчас и внутри.
Она  не понимала: зачем? Зачем эти люди пришли на её землю? Зачем они убивают её людей? Зачем они топчут своими сапогами её поля? Она не хотела войны. Наташа желала мирного женского счастья: добрый и заботливый муж (Ваня) и толпа ребятишек. И они все вместе идут по дороге. А вокруг раскинулись поля. Тут  - пшеничное, там - ржаное, а здесь - столь трепетно любимые Иваном подсолнухи. И небо - голубое-голубое, как вода в озёрах, и солнце - такое тёплое и яркое. И цветов - видимо-невидимо! И поют птицы, и весело смеются ребятишки, забегая то вперёд, то назад. А Ната и Иван идут совсем рядом и впитывают в себя всё тепло матушки-земли. Но... Такое будущее казалось таким несбыточным. Небо заволокло тёмной пеленой от дыма оружия, сожжённых деревень, людей. А поля вытоптаны фашистским сапогом. И она их ненавидела. Всех тех, кто пытался лишить, кто лишал её счастливого будущего.
А пруса, тем временем, казалось бы совсем не пугала перспектива смерти. Наталья, глядя на то, как этот щурился, силилась вспомнить, кого же ей напоминал Пруссия. Все эти ленивые движения, лицо, подставленное лучам солнца, этот  взгляд. Неприкрытый, изучающе-оценивающий.А, точно! Был у Ольги кот Васька. Вредная скотина, к которому Украина питала душевную слабость. Бывало, придёт Арловская на кухню, а кот - на столе, сметаной лакомиться. Паршивец с этакой ленцой оторвётся, спрыгнет на пол и смотрит на Наталью. Щурит свои зелёные глаза, слизывает остатки сметаны с мордочки и внимательно изучает девушку, да так, словно он не животина глупая, а человек. И, кажется, прикидывает, что Беларусь будет делать: то ли за шкирку - и на улицу, то ли просто пнёт. Девушка нервно хихикнула подобной ассоциации.
- Что же вы не стреляете, фройляйн? Уж решитесь наконец
Да, она прекрасно понимала, что это провокация. Да, она отдавала себе отчёт, что, услышав выстрел сюда сбежит толпа фашистов, и тем самым она бы нарушила просьбу Ивана. Ох, как же хотелось девушке спустить курок и взглянуть на цвет крови этого существа. Спорим, она была бы зелёной, как желчь?
Она медленно сделала несколько шагов по направлению к прусу, не переставая держать в руках пистолет и не сводя глаз с лица Гилберта.
-А теперь медленно доставай своё оружие и складывай его рядом. Знай. Я бы с удовольствием выпустила бы кишки, если бы ты не нёс никакой информационной ценности. И я их тебе выпущу, как только узнаю всё, что меня интересует.  Да, и если я говорю всё оружие, то это действительно все огнестрельные, колющие и режущие предметы, начиная от пистолетов и заканчивая зубочистками. Живо доставай!

Ухмылка Пруссии или даже скорее оскал вызывали у девушки приступ тошноты. Мерзко, ох, как мерзко! Сейчас он был похож не на человека, а на животного. Зверя, загнавшего другого зверя в угол и глумившегося над положением почти проигравшего. Да, Арловская прекрасно понимала,  что сейчас она не сможет сделать ничего, что могло бы как-то повлиять на ход войны. Город взят и теперь кишмя кишит этими тварями, утратившими человеческий облик. Не очень приятное положение. Однако девушка и мысли не допускала о том, чтобы сдастся. Она верила, что Бог на их стороне, верила, что Иван ей поможет. И всё это несмотря на то, что многие факты свидетельствовали о том, что Беларусь выступала в качестве живого щита перед Москвой. Этот щит должен был задержать продвижение фашистов. Кто-нибудь иной на её месте, возможно, сдался, но Наталья была не из тех трусливых предателей, которые заботятся о целости своей шкурки. Она была из той породы людей, про которых говорили шёпотом и тайком крутили пальцем у виска. Беларусь была фанатично предана Брагинскому, Союзу Советских Социалистических Республик и Красной Звезде...
Наталья, как зачарованная, смотрела на то, как медленно-медленно со ступеней поднимается прус, говорит что-то и продолжает скалиться. Она ловила взглядом, как из его рук выпали пистолеты, а затем и нож. Звук падения оружия на её землю болью отозвался в сердце. Она снова ничего не сделала. В какой-то книге Наташа читала про подобное состояние. Вроде, ты здесь, прекрасно понимаешь ситуацию, осознаёшь нависшую над тобой опасность, а не можешь даже один шаг сделать. Даже просто не можешь оторвать взгляд от чужих глаз, видя в них кровь своих людей, крошечных частичек себя. Вся эта ситуация была похожа на ситуацию 'удав-кролик', когда бедный ушастый завороженно смотрит, как медленно, слегка покачиваясь, ползёт всё ближе и ближе его смерть, как вокруг пушистого дрожащего тельца обвиваются тугие кольца. А затем - тьма небытия.
..А Пруссия подбирается всё ближе и ближе. Вот уже подрагивавший в руке Натальи пистолет уткнулся в живот пруса. Вот он, отличный момент! Да, страну не так-то просто убить. Но сейчас хотелось хотя бы пустить его грязную кровь, дать ему прочувствовать малую толику боли умирающих за Родину людей, малую толику её боли, когда сердце Беларуси замирало от потери живой частички-человека. И Наташа не смогла выстрелить. Из оцепенения её вывели чужие пальцы, цепко впившиеся в плечи и резкий разворот на 180 градусов.
Девушка теперь смотрела на Минск. Но уже совсем другими глазами. Её город уже не был городом. Это было кладбище. Кладбище, на котором были похоронены и весёлый смех, и чьи-то мечты и надежды, и чья-то тёплая улыбка и вера в светлое будущее...
Наташа обводила руины остекленевшим от масштабности трагедии взглядом. Комок засел в горле, мешая как вдохнуть, так и выдохнуть, а в глазах защипало. Она запомнит всё, что видит, и не сдастся, пока не будет вытравлен с её земли последний немецкий паразит. Беларусь пришла в себя. Развернувшись, она взглянула в кровавые глаза Гилберта своими морозно-голубыми голубыми глазами и чуть хрипловатым голосом произнесла:
-Я вижу и запоминаю. И делаю выводы. А теперь, Пруссия, послушай меня и запомни. Пусть не сегодня и не завтра, пусть через неделю, месяц, год, но Иван да и весь Советский Союз раздавят и твоего ублюдка-брата, и тебя, и всю вашу фашистскую мерзость, как поганых тараканов. Кто на Русь с мечом пойдёт, тот от этого меча и погибнет.  А города... Города мы отстроим, мы восстановим всё. Мы ещё повоюем, Пруссия, - с этими словами девушка подняла руку с пистолетом и, сделав шаг назад, выстрелила в плечо Байльшмидта.

Напряжённая, звенящая тишина была разбита оглушительным выстрелом. После него, почти сразу же, закаркало испуганное вороньё, взметнувшееся в воздух. Стервятники, они уже начинали возвращаться в город, чтобы полакомиться падшими людьми. Однако Наташа не слышала этих звуков. Её несколько дезориентировал этот слишком громкий выстрел.  От  едкого дыма  заволокло всё вокруг и защипало в глазах.  Силуэт прусса скрылся в дымке.
Она это сделала. Выстрелила в Гилберта. Разумеется, это не был первым в её жизни выстрел, но первый - в страну. До этого Наташа безо всякого сожаления брала в руки оружие и устраняла тех, кто пытался покуситься на её свободу. Но тут… Тут было нечто иное. Она, безусловно, всем сердце желала убить Гилберта, да и всю немецкую братию , но Наталья не предполагала, что будет реагировать на это ТАК. Беларусь ошалело смотрела на зияющее отверстие пули, на то, как быстро распространялся по ткани кровавое пятно, на то, как Гилберт прикрыл рану рукой. ‘Больно! Ему больно, больно, больно!’  Из очередного ступора её вывела брань пруса.  Русская речь вперемешку с немецкой резала слух. О смысле отдельных слов приходилось лишь смутно догадываться. Это был явно не очень хороший смысл.
Мокрая, липкая от крови чужая рука с силой схватила её за запястье и вывернула конечность. Острая боль пронзила руку Беларуси от кончиков пальцев до плеча, а перед глазами заплясали маленькие Вани.
-Ищи других.. Продажных девок фашистской Германии. Которые будут исполнять все твои приказания и, раскрыв рот, смотреть на тебя, - осипшим голосом на выдохе произнесла Беларусь и склонила голову вниз, чтобы волна волос накрыла перекошенное, посеревшее  от боли лицо и стиснутые глаза, из которых капали слёзы на землю.  От боли, от злости, от невозможности что-либо предпринять, от своей слабости.  Но ещё не всё потеряно. Осталось совершить последнюю попытку. В руках у Натальи возник нож и она, не раздумывая, попыталась всадить его в бок Пруссии.  Впрочем, её попытка не увенчалась успехом. Острие ножа пропороло ткань одежды, наткнулось на кость и скользнуло по рёбрам. ‘Ну вот я и в Аду’, - пронеслось в голове у Беларуси такая ясная, отчётливая мысль, и девушка замерла.
На полусогнутых ногах, стояла она, не смея пошевелиться. Лишь, словно в бреду, всё говорила и говорила:
-Ванечка, Ванюша.. Хутчэй, хутчэй прыйдзi да меня! Дапамажы, родненькi.. Дапамажы, мiленькi! Забей гэтых вар’ятау, што прышлi да нас са сброей у руцэ. Вызвалi меня, Украiну, увесь свет! Ванечка, Ванечка.. Дзе ж ты? Чаму не  прыходзiш? Пабачыць бы цябе хоць на хвiлiначку, дакрануцца да цябе, адчуць тваю цяплыню!  Ваня!..

Не успела она и глазом моргнуть, как её многострадальная рука была вывернута, и в послевыстрельной тиши прозвучал резкий, отчётливый хруст ломающейся кости, следом за которым раздался глухой девичий вскрик. Боль, по сравнению с которой предыдущая была пустяком, охватила всю руку, которая теперь буквально горела огнём и, казалось бы, была напичкана острейшими иглами. Беларусь закусила губу, чтобы больше не издать ни звука, да так, что из неё засочилась тёплая, солоноватая жидкость, а во рту мгновенно ощутился привкус железа. Закусила до крови, стараясь отвлечься от руки именно на болезненность губ. Да не тут-то было. Грубые, чужие руки хватают за волосы и подтягивают к себе, снова какие-то слова (неужели русские?). Она слышала, что говорит прус, но не слушала. Глаза, стеклянные, безжизненные, смотрели в алые глаза Байльшмидта. Они смотрели в голубое небо, такое близкое и такое далёкое. Такое родное, такое манящее. "Мне бы в небо", - мысль прочно засела в голове девушки и отстукивала бешеный ритм на пару с пульсом.
Послышались чьи-то шаги и поток обеспокоенной иностранной речи. Наташа попыталась оглянуться, рассмотреть тех, кто принёс с собой огонь и меч на её землю. "Надо же, - устало подумала Наталья. - Их форма такая новая, даже у Пруссии, несмотря на то, что была вся в крови. Той, которую пустила я. А наша... Она такая..." - девушка рассматривал свои прохудившиеся, стоптанные сапоги, штопаную-перештопаную форму цвета воды  полесских болот. Тех самых, которые гордо зовутся лёгкие Европы, а теперь... будут зваться лёгкими фашистской Германии? Она не хотела подобного будущего для своей страны. Даже и не будущего, а конца. Ведь Германия ненавидела славян, которые в иерархической лестнице были чуть повыше евреев и цыган, однако до статуса 'человек' определённо не дотягивали. Зоркий глаз зацепился за порванный подол и красные пятнышки на кружеве нижней юбки, выглядывающей из-под верхней. "Надо зашить. И постираться. Негоже ходить как последняя оборванка", - а мысли, совершенно отвлечённые мысли медленно проскальзывали в голове. Привычные, домашние - они были сейчас настолько дикие, настолько далёкие, настолько невозможные. Очередная фраза Гилберта остро зацепилась за слух девушки. В ней она почему-то услышала свой приговор.
По тому, как её подпихнули в спину, Беларусь поняла, что пора идти. В свой последний, как она считала путь. Она осторожно придерживала сломанную руку и пыталась идти, не спотыкаясь.
И не вырвешься ведь: цепкие пальцы больно держат за белокурые волосы, оттягивая голову немного назад. Сейчас она даже немного позавидовала Украине и её коротки волосам. "Непременно остригу. Если... если побелим - то когда-нибудь. Главное, чтобы Иван разрешил". А ведь ей всегда нравились свои светлые волосы. И растила она их только для Вани, которые когда-то давным-давно сказал, что ей очень идут длинные волосы. А ещё Наташа втайне надеялась, что когда-нибудь Россия захочет заплести её волосы в косы.
И вёл он её на расстрел. Почему-то в этом она не сомневалась. Беларусь знала, что у фашистов разговор короткий - пуля в лоб, а тело - в общую могилу. И ей не было страшно, она лишь ощущала сожаление от того, что ничего не сможет поделать для своей земли и для Ивана.
Очередной резкий рывок за волосы - и Беларусь чуть не упала назад, на Гилберта; потревоженная рука вновь ответила такой нестерпимой болью, что девушка застонала. Но слова пруса разбередили травму не физическую, но душевную. БНР. Давнишняя мечта, бесплодная попытка обрести самостоятельность, пожить вдалеке от братца. Наташа тогда пошла на то, за что потом себя ненавидела. Она тогда, фактически, предала Ивана, ради своего эгоистичного желания о персональной свободе. Беларусь, насколько позволяла фиксирующая, железная хватка прусских пальцев, попыталась отодвинуть голову подальше от этих губ, которые шептали ей на ухо о том, что она пыталась похоронить в глубине души, подальше от обжигающего нежную, холодную кожу дыхания. Очередной пинок в спину ознаменовал, что пора вновь двигаться на место казни.
- Не хочу я этой независимости. Я хочу счастливо жить с Иваном, быть нужной ему, отдать, в конце концов, жизнь за него, - медленно говорила Наташа, осторожно двигаясь по опалённой земле.

..Шаг, шаг, ещё один, левая, правая. Наталья не смотрела под ноги, спотыкалась об обломки кирпича, блоков, каких-то деревянных палок. Маленькая процессия остановилась возле здания, в котором, видимо, фашисты устроили свой штаб.  Следовательно, она пока будет живой. А значит, у неё ещё есть возможность перебить всех этих существ.  О том, каким образом она это сделает, Наталья  решила пока не задумываться. Состояние полнейшей апатии мгновенно сменялось нервным возбуждением, требовавшим действий. Хоть каких-нибудь. Пусть самых что ни на есть безумных, но действий.  А ещё она решила, что не зайдёт в этот дом. Из принципа, из желания начать сопротивление пусть даже в такой мелочи. В конце концов, здание было осквернено присутствием немцев, и ноги её там не будет.
-Я сюда не зайду, - процедила сквозь зубы Арловская, ловя краем глаза быстрое движение пруса, насмешливый полупоклон. Видимо, он наивно полагал, что Наталья в его руках. Что она покорно примет свою судьбу и сдастся на милость захватчиков. Как бы не так! Однако девушка сделала шаг вперёд, на ступеньку, всё-таки чуть споткнувшись носком сапога о её край. Одна, затем другая, третья, четвёртая. Остановка. Наталья стояла на самом краю, слегка покачиваясь. И вновь упрямый шепот: - Я.Сюда.Не зайду.
Именно сейчас был отличный момент для осуществления задумки, совершенно спонтанно пришедшей в её голову. Которая, как всегда, могла повлечь за собой очень крупные неприятности. Но ей сейчас терять было почти ничего. Пусть будет, что будет.Байльшмидт стоял за её спиной совсем-совсем близко. Достаточно близко для того, чтобы Наталья осуществила свою задумку. Идеальный момент. Сжавшись и слегка наклоняя голову вперёд, она тут же резко откинула её назад, попадая  затылком Гилберту по носу. И всё было бы хорошо, если бы положение Натальи было более устойчивым. Несколько мгновений она судорожно хваталась за воздух здоровой левой рукой. Но тщетно.
Не удержав равновесия, она упала на пруса, задевая при этом левым плечом его плечо, недавно простреленное.  Боль в сломанной руке, слегка затихшая к тому времени, вернулась. Ещё более пронзительная, такая, что перед глазами Арловской вначале все побелело, затем заплясали маленькие Вани, а затем вообще всё заволокло тёмной пеленой.  Она  уже  не почувствовала ни удара головой о землю.  Беларусь потеряла сознание.

Немецкие солдаты были довольно неуклюжи. Или просто им хотелось, чтобы она почувствовала  все грани боли и унижения? Как бы там ни было, её голова “поздоровалась ” с дверным косяком, когда бессознательную Арловскую пытались втащить в импровизированный штаб.
Возникшая боль “разбудила” её, но делиться с окружающими фактом своего пробуждения Арловская не спешила.  Сил не было. Не было вообще.  Да и ей в этот момент стало так безразлично, что будет дальше. Сквозь ресницы она пыталась сфокусировать зрение на окружающих предметах, но те совершенно  наглым образом расплывались и сливались в калейдоскоп маленьких ярких точек и размытых линий.  А потом она была буквально-таки скинута на нечто вроде мягкое, моментально продавившееся под тяжестью тела белоруски. И всё. Наталья еле слышно вздохнула.  Хотелось просто лежать на этом… диване? Ощущать невероятную усталость, ощущать, как больно между лопаток впивается пружина, и ничего не предпринимать.  Провести бы вот так всю жизнь. Вот с такими вот ощущениями.  И с чувством тоски, простой женской тоски, когда хочется выть хоть на Луну, хоть на что-нибудь  другое. 
..Она не любила полутона. Беларусь явно предпочитала крайности: если свобода, то абсолютная, если жить с братом , то исключительно в качестве его жены. Середина ею не признавалась и всячески отметалась. Только вот жизнь была с нею несогласна в этом вопросе. Она всячески доказывала Наталье, что лишь серединой можно выжить. Так почему бы в какой-либо прекрасный момент не перестать наконец называть вещи якобы своими именами? Не перестать всё вокруг идентифицировать и загонять в привычные, принятые везде, рамки?!
Она улавливала ухом резкие фразы на немецком – и даже не пыталась понять. Она улавливала сквозь почти прикрытые глаза чьи-то движения – и даже не пыталась понять, кому они принадлежат, и что вообще происходит в окружающем мире. Арловская была почти убита. Морально, физически – по-всякому.
Сквозь покрытое копотью окно пробивался солнечный луч. Вначале он запутался в волосах Арловской, а затем, по мере ухода  солнца спать, опускался все ниже и ниже.  Ласково погладил по  щеке, мол, не горюй, Натальюшка, прорвёмся. Почувствовав  лёгкую теплоту, Наталья чуть шевельнулась ,подняв в  воздух множество маленьких пылинок, которые тут же попали ей в нос, на котором уже успел удобно разместиться солнечный блик. Она слегка сморщила носик, надеясь, что щекотание пройдет, но не тут-то было. Арловская чихнула. Теперь уже было бессмысленно притворяться, и девушка широко распахнула свои ледяные синие глаза, буквально-таки цепляясь взглядом за Байльшмидта.

Уставившись в потолок, Арловская думала о том, как же ей хочется пить. Во рту было совершенно сухо и губы – Наталья провела по ним языком – совсем потрескались.  Так же нестерпимо пить хотелось во время летней жатвы. В эту пору она трудилась от самого восхода солнца и до заката. Так же болела спина, когда она, скрючившись, не разгибаясь, жала серпом колосья. Так же болели руки: одна – от серпа, от бесконечных взмахов им, другая – от колосьев. Взять ту же рожь. Острые волоски очень больно впивались в ладонь, стоило ей зазеваться и не там захватить стебель. Да и не только колосья причиняли вред. Часто сам серп выскальзывал из натруженной руки, и тут доставалось ещё и ногам. Но эта боль, эта усталость, эта жажда были приятными. Ведь не было ничего лучше, ничего роднее, чем хлеб, щедро подаренный матушкой-землёй. Какие ощущения могут быть приятнее, чем опустить ладонь в зерно, взять горстку, и медленно наклонить руку. И чувствовать, как зернышки ускользают и с мягким стуком падают вниз. Таких не было. И никогда не будет. А сейчас… Эта жажда, это изнеможение, эта боль были противны. До тошноты омерзительны.
Пить, пить, пить…  Она слегка приподняла голову, чтобы иметь возможность осмотреть комнату. Нашла! Взгляд остановился на столе, на котором стоял графин с водой и стакан.  Это и стало тем самым мотиватором, ради которого  она решила встать.
Наталья вначале перевернулась на бок, приподнялась на локте и медленно-медленно села. Необходима была передышка. Кружилась голова и болело всё тело. Такой унылой болью. Закончив с отдыхом и собрав остатки сил, она встала. Прошла через комнату к столу и налила воды в стакан. Дрожащей рукой она поднесла его ко рту и, неловко стукнув стеклом о зубы, залпом выпила. Затем ещё один. Кажется, всё. Живительная влага сделала своё дело – Арловской мгновенно полегчало. Она даже как-то немного взбодрилась.  Нет, разумеется,  идти в бой она просто не могла – не было ни физических сил, ни душевных. Но вот показать своё презрение она может. Теперь, после воды – точно может.
Она подошла к хлопотавшей вокруг Байльшмидта девке в белом, неприлично коротком и с неприлично большим количеством расстегнутых пуговиц халате и вцепилась ей в плечо пальцами здоровой руки. В том, что у этой девицы после подобного останутся синяки, Наталья не сомневалась.
-Прэч, - процедила Арловская, буквально-таки отрывая девчонку от пруса. А что той оставалось делать? Мало кто осмеливался спорить с Натальей в мирное время. А в такое... Умела Беларусь распространять вокруг себя тёмную ауру страха. Ох, как хорошо умела.
Арловская, до этого старательно пропускавшая мимо ушей все слова Гилберта, решила-таки ответить. Вернее, показать свой ответ. Она слегка склонилась над сидящим прусом, смотря на него сверху вниз. Так, как должно быть. Пусть не думает, что она будет подчиняться и заглядывать ему в рот, ожидая, когда же Гилберт скажет что-нибудь приятное. Или вообще обратит внимание.  Пусть не думает, что его слова способы её задеть. В любом случае ей уже нечего терять.
Глаза в глаза. Синие против красных. Кто первый отведёт взгляд? Кто проиграет? Беларусь не стала ждать концовки этой игры. Собравшись с духом, она плюнула Гилберту в лицо.
- Как жаль, что это не яд.

Что и следовало ожидать. В ответ на грубость – ответная грубость. Удар пришёлся аккурат по лицу.  Да такой, что Беларусь еле-еле удержала равновесие. Всю щеку, да и не только, словно огнём обожгло. Да и нижняя челюсть – Наталья попробовала пошевелить ею – нет-нет,  всего лишь казалось, будто сломана.  Арловская ещё не успела прийти в себя, не успела подготовиться, пусть и всего лишь морально, к обороне, как цепкие, холодные пальцы уже сжимали её шею. Ещё один жим – и всё. Это ведь так легко, это ведь так достойно…представителя мужского пола (назвать Байльшмидта мужчиной у Беларуси просто язык не поворачивался) – придушить избитую девчонку, которая и держалась за жизнь только благодаря остаткам того самого внутреннего стержня, изрядно надломанного, но все ещё стержня. “Прощение? За что? За то, что эта скотина пытается захватить её регионы? За то, что он убивает её людей? За то, что сейчас пытается придушить её саму?!” – хотела ответить Наталья, но вместо слов из горла вырвались лишь нечленораздельные хрипы. Рука-то продолжает сжимать шею.
Хочет, чтобы она посмотрела в глаза? Да на здоровье, не долгое и не крепкое. “Наверное, это и есть якобы испепеляющий, грозный взгляд Пруссии”, - насмешка промелькнула в голове у Беларуси, которая смотрела в алые глаза, вкладывая в свой взгляд всю скопившуюся ненависть. Но она не могла не признать: было жутко. Кровавые глаза напротив предельно ясно говорили о том, что если бы хоть на мгновение сказка об сжигающих взглядах была правдой, то от Натальи осталась лишь горстка пепла. “И сверху - бантик”, - Беларусь явственно представила себе подобную картину, которая совсем её не повеселила, а скорее наоборот – расстроила.
Когда наконец в лёгкие стало поступать достаточно кислорода, когда наконец с шеи исчез холод, а вместо него – ноющая боль и предчувствие скорого появления синяков-отпечатков подушечек пальцев,  спина Арловской соприкоснулась с диваном, который тут же отозвался жалобным скрипом. И очередной удар. Нечто неприятно-тёплое заполнило нос. Арловская провела рукой возле носовой раковины и поднесла пальцы к глазам. Кровь. Её кровь.  Одновременно во рту появился противный, железно- солёный привкус. Однако следить за собственными ощущениями не было времени. Слова, обронённые Гилбертом, куда больше взволновали её. Возможно, Арловская подумала не о том, она сама была более чем уверена, что подумала не о том, но… В синих глазах промелькнул испуг. Даже скорее панический ужас, заставивший глаза широко распахнуться, а её саму привстать на мгновение и тут же без сил опуститься.
С опущенной головой, с безвольно откинутыми руками – Наталья была похожа на игрушку. Всего лишь игрушку, с большими синими глазами и довольно миленькую. Только вот сломанную. Спутанные волосы, опухшее, синеватое запястье, одежда в пыли и каплях крови – кукла явно побывала в переделке. А если снять с неё форму, то на белоснежной коже тела навряд ли  нашёлся участок, который бы не болел. И синяки.
Судя по звукам, извлечение пули прошло. И прошло довольно успешно, что никак не радовало Беларусь. Было бы гораздо лучше, если бы Пруссия истек на её глазах кровью и умер. Вот так просто взял – и умер. Количество проблем моментально бы уменьшилось. Наташа чуть подняла голову и прикрыла глаза. Впрочем, оставив себе возможность наблюдать за Гилбертом сквозь ресницы.  Тот с трудом, но одевался. Было заметно, что повязка и боль довольно ограничивали его действия, потому тот и одевался медленно и как-то неуклюже, что ли. И он ещё пытается пугать её?!
Наталья медленно приподняла руку, на мгновение остановила её, смотря на Гилберта исподлобья. Затем запустила пальцы в волосы, нащупывая кончик почти развязавшегося банта, и резко дернула. Лента выскользнула из волос и легла на ладонь Арловской, тут же плотно  зажимаясь пальцами белорусски.
-Шевельнулась, Байльшмидт, – она нарушила свой “обет молчания” и, кажется, впервые назвала его по фамилии, прежде ограничиваясь лишь “Пруссия”. – Не дожидаясь твоих приказов – шевельнулась.

Было во всём этом нечто нереальное. Словно кошмар, от которого очень хочется проснуться, но никак не удается.  Арловской часто снились нехорошие сны. Они всегда были разные, кроме одного. Ей часто снилось, как она бежит в темноте и всё что-то ищет. Натыкается на какие-то ветви деревьев, скатывается с обрывов, обдирая до крови всё тело, и продолжает дальше искать. И всё это в абсолютной тишине. Это самое страшное – тишина. Ты не слышишь ни звуков окружающего мира, ни даже своего дыхания. И потихоньку начинаешь сходить с ума. Бесконечно-болезненное одиночество. То самое, чего так страшится Наталья, от чего постоянно бежит, но что всегда получает. И ищет она не просто что-то, а кого-то. Того, кто развеет эту абсолютную пустоту. А потом проваливается во что-то тягуче-тёплое, захлёбываясь и с ужасом понимая, что это – кровь. Сколько бы она ни звала, никто никогда не приходил к ней а помощь. Никто никогда не вытягивал её из болота. Не нужна – и всё тут.
“Уже начинаешь раздеваться”, - автоматически произнесла про себя эту фразу Арловская, скорее инстинктивно, чем осознанно, сдвигая  вместе бедра и колени, и оправила слишком задравшееся, по её мнению, платье. Он издевался. Зло, жестоко – издевался. И давил же, скотина, на слабые места.Одна только мысль о том, что с ней будут делать, вызывала  приступ тошноты. Она отказывалась понимать, почему так было всегда. Ей гораздо проще было переносить банальные избиения и прочее, но только не… Синяки пройдут, раны на теле заживут – это всё пустяк. А вот после такого остаются раны на душе. Долго не заживающие, кровоточащие.
Желчь его слов обжигала, давила на барабанные перепонки; каждая фраза эхом повторялась в сознании, прочно вбиваясь в память. На бледном лице белоруски то проступали, то исчезали пятна румянца. Глаза лихорадочно бегали по сторонам, пытаясь найти хоть что-нибудь, чем можно было бы  даже не убить, а просто заставить замолчать его. Нужен был такой предмет памассивнее, потяжелее, чтобы один раз – и всё. Тишина.
Раздавшиеся в коридоре шаги наконец отвлекли Гилберта от его “игрушки”. И хорошо. Наташа тихо вздохнула, пытаясь привести мысли в порядок. А те всё не хотели. Ускользали, бились о клетку сознания. Такие неуловимые, совсем-совсем дикие, не хотящие успокаиваться и подчиняться. Неизвестность пугала, заставляя и так неспокойные мысли панически сталкиваться и разлетаться, строить немысленные догадки и предположения.
Zwei russische Leutnants
Эти 2 слова, пусть и на незнакомом ей языке, вновь всколыхнули мысли, заставляя Арловскую пристально вглядеться в проем двери, на 2 человек, стоящих в окружении своры немцев. Это были её, её, её “дети”! Белорусы.
“ Родные мои, хорошие. Попались в руки этим гадам. ”
Перед глазами застыла статичная картинка: светло-русые волосы и голубые глаза. Глаза цвета мирного неба, озер, с пронзительно-чистой водой. И встала – откуда только у неё каждый раз брались силы?  Сделала шаг – неловкий, словно училась ходить, затем ещё и ещё один  – и застыла. Протянутая к ним рука наткнулась на дверь, ногти с неприятным звуком царапнули обивку из кожзама, словно бы хотела ухватить пальцами за ткань – и никогда не отпускать, но Наталья опоздала. Захлопнутая дверь лишала возможности видеть их, Беларусь лишь слышала эхом разносящийся стук шагов.
Когда наконец процессия скрылась за поворотом в другой коридор,  когда наконец  затихли звуки шагов, всё погрузилось в гнетущую тишину. Пугающую, противную, обволакивающую. Натянутые нити нервов не выдержали – с тихим звоном лопнули. Она не может. Просто так больше не может! Пусть ребята не страшатся – всё будет хорошо. Пусть не сейчас, но непременно будет. Арловская  была уверена лишь в одном: как бы ни было плохо, Иван был жив. Ведь если бы он – Наталья даже про себя не могла произнести это слово – она бы почувствовала. П о ч у в с т в о в а л а.
-Они же их… На смерть! – то была мысль, которая вырвалась за пределы разума и приняла форму слов. Попрощаться либо… Либо послать к чертовой матери гордость и просить, тысячу раз просить, чтобы их отпустили? Решение было принято почти мгновенно. Она ведь не мужик, в конце-то концов, она, как ни крути, девушка. Да, замкнутая, скрытная, обманчиво-хрупкая, но – девушка.
Беларусь лбом к стене, пахнувшей порохом и плесенью. Постояла так немного, пытаясь подобрать правильные слова, пытаясь просто дать им форму слов. Затем она развернулась, по-прежнему касаясь стены, только уже плечом, вгляделась в сидевшего за столом  прусса. Тот – Наталья могла тысячу раз поспорить – толь ко лишь забавлялся её действиями, её безысходностью. Как говорили в таких случаях? Хозяин положения?
-Что ты хочешь в обмен на их жизни? – да, Наталья уже готова была пойти на сделку. Её внешняя вновь спокойная оболочка, тихий, полный мрачности решимости голос так не вязались с ней внутренней. А внутри подергивалась, дрожала истерзанная в клочья душа.

Отредактировано Natalya Arlovskaya (2010-06-20 04:09:00)